Неточные совпадения
Затем в десятый раз припомнились стихи Брюсова о «грядущих гуннах» и чьи-то
слова по поводу
осуждения на каторгу депутатов-социалистов...
В «синодике» после святейших патриархов и благочестивых царей вписаны были старинные знатные роды: Лопухиных, Головиных, князей Ромодановских, Троекуровых, Голицыных, Куракиных. А первее всех писан род князей Болховских. И под тем родом такие
слова приписаны были: «…и сродников их: царей и великих князей Петра и Петра всея Великия и Малыя и Белыя России, царицы Евдокии во иночестве Елены, царевича Алексия и царевны Наталии… Не постави им сый человеколюбче во
осуждение забвения древлеотеческих преданий».
Проводив накануне сына за границу, удалив его от опасности, оградив от неизбежного, по ее мнению, падения и позора,
словом — исполнив долг матери, княгиня поехала к обедне, дабы сосредоточиться в молитве и достигнуть забвения происшедшего и найти силы для хладнокровного, беспристрастного
осуждения виновной; но в благоговейной обстановке храма ее не покидало воспоминание ряда безобразных картин пережитого.
— Не в
осуждение тебе, милостивец,
слово молвится, а наипаче к тому, что все для одних мочеган делается: у них и свои иконы поднимали, и в колокола звонили, и стечение народное было, а наш Кержацкий конец безмолвствовал… Воля-то вышла всем, а радуются одни мочегане.
Рогожкин хотел было оправдываться; он уже лепетал, что
слово «шельма» употреблено им не в
осуждение, но Горехвастов взглянул на него так грозно, что он присел.
— Я уже высказал вам свое предположение относительно того, что вы психопат. Теперь не угодно ли выслушать доказательство?.. Я буду говорить откровенно, быть может, иногда несколько резко… вас покоробит от моих
слов, но вы не сердитесь, друже… Вы знаете мои к вам чувства: люблю вас больше всех в уезде и уважаю… Говорю вам не ради упрека и
осуждений, не для того, чтоб колоть вас. Будем оба объективны, друже… Станем рассматривать вашу психию беспристрастным оком, как печенку или желудок…
«Одним
словом, — так заканчивалась заметка, — если оставить в стороне некоторые щекотливые вопросы, вызывающие (быть может, и справедливое)
осуждение, м-р Гомперс оказался не только превосходным оратором и тонким политиком, но и очень приятным собеседником, которому нельзя отказать в искреннем пафосе и возвышенном образе мыслей.
— Сознаю свою вину и говорю это открыто, по-большевистски. Признаюсь, что нарочно замедлял работу при наблюдении хронометражистки. Я понял свою ошибку и даю
слово честного комсомольца раз навсегда исправиться! И если мне будет
осуждение, признаю, что я его заслужил.
Ни про кого во всю жизнь они не сказали злого
слова, никого не осудили, что считали большим грехом, тем более береглись даже намекнуть что-нибудь в
осуждение мачехи.
Мне немножко жаль сказывать об этой привычке скорого на руку доктора Зеленского, чтобы скорые на
осуждение современные люди не сказали: «вот какой драчун или Держиморда», но чтобы воспоминания были верны и полны, из песни
слова не выкинешь.
У Луки, гл. VI, с 37 по 49,
слова эти сказаны тотчас после учения о непротивлении злу и о воздаянии добром за зло. Тотчас после
слов: «будьте милосерды, как отец ваш на небе», сказано: «не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не будете осуждены». Не значит ли это, кроме
осуждения ближнего, и то, чтобы не учреждать судов и не судить в них ближних? спросил я себя теперь. И стоило мне только поставить себе этот вопрос, чтобы и сердце и здравый смысл тотчас же ответили мне утвердительно.
И так как
слова эти принято понимать только как
осуждение на
словах ближнего, то является затруднение: как не осуждать? Зло нельзя не осуждать. И потому все толкования вертятся на том, что можно и что нельзя осуждать. Говорится о том, что для служителей церкви это нельзя понимать как запрещение судить, что сами апостолы судили (Златоуст и Феофилакт). Говорится о том, что, вероятно, этим
словом Христос указывает на иудеев, которые обвиняли ближних в малых грехах, а сами делали большие.
Мало того, по случаю этих
слов: не судите и не осуждайте, этот-то самый жестокий прием судейского
осуждения старательно обходится и даже выгораживается.
И я обратился к толкованиям церкви. Во всех этих толкованиях, с пятого века, я нашел, что
слова эти принято понимать как
осуждение на
словах ближнего, т. е. как злословие.
Но почему
слова эти, противно всему учению Христа, понимаются так узко, что в запрещении судить не входит запрещение судов, почему предполагается, что Христос, запрещая
осуждение ближнего, невольно сорвавшееся с языка, как дурное дело, такое же
осуждение, совершаемое сознательно и связанное с причинением насилия над осужденным, не считает дурным делом и не запрещает, — на это нет ответа; и ни малейшего намека о том, чтобы можно было под
осуждением разуметь и то
осуждение, которое происходит на судах и от которого страдают миллионы.
Страшно подумать, какое беспощадное
осуждение заключено в этом коротеньком
слове.
И сколько было блеска в ее
словах и маленьких словечках; какая острота в быстрых ответах, какая правда в ее
осуждении!
Ей решительно было все равно, что думали в Старом Городе об Омнепотенском; она не входила в разбор, почему самые красные речи комиссара Данилки все в одно
слово называли прямо брехнею, и она даже не выразила ни сочувствия, ни
осуждения поступку соборного дьякона Ахиллы Десницына, заключавшемуся в том, что этот дьякон, столько же отличавшийся громовым голосом, сколько непомерною силою и решительностью, наслышась о неуважительных отзывах комиссара Данилки на счет церковных обрядов, пришел однажды среди белого дня на площадку, где собирались лежать нерачители, и всенародно избил его здесь по голове палкою.
Если мои записки войдут когда-нибудь, как материал, в полную биографию Гоголя, то, конечно, читатели будут изумлены, что приведенные мною сейчас два письма, написанные
словами, вырванными из глубины души, написанные Гоголем к лучшим друзьям его, ценившим так высоко его талант, были приняты ими с ропотом и
осуждением, тогда как мы должны были за счастье считать, что судьба избрала нас к завидной участи: успокоить дух великого писателя, нашего друга, помочь ему кончить свое высокое творение, в несомненное, первоклассное достоинство которого и пользу общественную мы веровали благоговейно.